Есть время в жизни, когда невозможно избежать своего счастья. Это счастье происходит не от добра и не от других людей, а от силы растущего сердца, из глубины тела, согревающегося своим теплом и своим смыслом. Там, в человеке, иногда зарождается что-то самостоятельно, независимо от бедствия его судьбы и против страдания, — это бессознательное настроение радости; но оно бывает обычно слабым и скоро угасает, когда человек опомнится и займется своей близкой нуждой.
(Андрей Платонов. Семен)
Иллюстрация: Андрей Платонов с женой и сыном, 1930-е
(Андрей Платонов. Семен)
Иллюстрация: Андрей Платонов с женой и сыном, 1930-е
САДЫ СВЯТОГО ДУХА
Я переплавлю скорбь свою в металл –
Пускай кузнец куёт мне меч булатный,
Пока нас ветер с пылью не смешал,
Не прогремел над миром звон набатный.
Я здесь под небом из колючих звёзд,
Из чёрной пыли и ночного пепла
Вбиваю в гроб судьбы последний гвоздь,
Пока душа от боли не ослепла.
Пока ещё есть соль в моей горсти,
Пока стучат в висках скупые думы,
Я продолжаю к пропасти идти,
Улавливая песнь в грядущем шуме.
И век хрипит, как недобитый зверь,
Захлёбываясь истиной, как желчью.
Я вздрагиваю вновь от стука в дверь,
Скорбя над словом и родною речью;
Скорбя над мыслью, что не рождена,
Как мать над сына свежею могилой.
Из цепких лап судьбы в пространство сна
Я ускользаю чёрной кровью стылой.
А там покой. В заветном том саду
Я волк, что, наконец, вернулся в стаю;
Как дерево, я молча ввысь расту,
Корнями в землю всё сильней врастая.
Я пыль эпохи на ковре времён.
Я крик, что в пенье райских птиц исчезнет.
Не помня лиц, профессий и имён,
Гляжу в себя – в грохочущую бездну.
Я переплавлю боль свою в металл.
Пусть бытие свинец вливает в ухо.
Блажен, кто с хрустом крылья лжи ломал,
Кто нас привёл к Садам Святого Духа.
(Камиль Дадаев)
Иллюстрация: Arthur Hughes. Sir Galahad, the Quest for the Holy Grail, 1870
Я переплавлю скорбь свою в металл –
Пускай кузнец куёт мне меч булатный,
Пока нас ветер с пылью не смешал,
Не прогремел над миром звон набатный.
Я здесь под небом из колючих звёзд,
Из чёрной пыли и ночного пепла
Вбиваю в гроб судьбы последний гвоздь,
Пока душа от боли не ослепла.
Пока ещё есть соль в моей горсти,
Пока стучат в висках скупые думы,
Я продолжаю к пропасти идти,
Улавливая песнь в грядущем шуме.
И век хрипит, как недобитый зверь,
Захлёбываясь истиной, как желчью.
Я вздрагиваю вновь от стука в дверь,
Скорбя над словом и родною речью;
Скорбя над мыслью, что не рождена,
Как мать над сына свежею могилой.
Из цепких лап судьбы в пространство сна
Я ускользаю чёрной кровью стылой.
А там покой. В заветном том саду
Я волк, что, наконец, вернулся в стаю;
Как дерево, я молча ввысь расту,
Корнями в землю всё сильней врастая.
Я пыль эпохи на ковре времён.
Я крик, что в пенье райских птиц исчезнет.
Не помня лиц, профессий и имён,
Гляжу в себя – в грохочущую бездну.
Я переплавлю боль свою в металл.
Пусть бытие свинец вливает в ухо.
Блажен, кто с хрустом крылья лжи ломал,
Кто нас привёл к Садам Святого Духа.
(Камиль Дадаев)
Иллюстрация: Arthur Hughes. Sir Galahad, the Quest for the Holy Grail, 1870
«ОН ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЕСЛИ И ПЬЯН — ТО ЛИШЬ ОТ ГРЁЗ, А НЕ ОТ КРОВИ»
— То, что вы любите Юнгера, всё же удивляет. Возможно, из-за его поздних книг... Но «В стальных грозах», например...
— Когда я люблю кого-то, я не обращаю внимания на детали. Я обнимаю его и уношу с собой навсегда. Открываю ему маленькую комнату в красном доме сердца — со всеми его недостатками, юношескими порывами, неточностями, неловкостям, и со всем таким. «В стальных грозах» — это тоже то, что мне нравится. В совсем юном возрасте Юнгер обладал некой храбростью, словно был опьянён. Он написал странную книгу: «Война как внутреннее переживание». Вы должны внимательно услышать название. Это в некотором роде ницшеанская книга, книга, влюблённая в борьбу. С годами его дух смягчился. Я считаю его таким же великим писателем, как Монтень. Монтень XX века. Он обладает теми же достоинствами, что и Монтень. Когда я открываю одну из его книг — я имею в виду, в частности, парижские дневники, — когда он находится в оккупированном Париже, когда его мысли блуждают, как это всегда бывало, — он проявляет ту же глубокую, очень человеческую внимательность к материальному, к людям, к облакам, к книгам. Он — наименее милитаристский солдат из всех, кого я знаю. И он самый дружественный человек по отношению к хрупкой жизни. Когда он впервые увидел женщину с жёлтой звездой на парижской улице — отдал ей воинское приветствие (salut militaire). То приветствие, что отдаётся лишь победителям, он инстинктивно отдал мученикам. Его «На мраморных утёсах» — пожалуй, самый радикальный антигитлеровский, антитоталитарный роман. Он едва не стоил ему жизни. Он человек, который если и пьян — то лишь от грёз, а не от крови. Он замечательный человек, очень хорошая компания. Поверьте мне, потому что я чувствую себя спокойно (фр. en paix — букв. с миром). Разве только если подумаю, что ткань жизни — это война, но не та война, которая ведётся в Сирии. Ткань жизни — противостояние. Можно сказать, что это мирная война. Это непрекращающееся противо-стояние. Что-то или кто-то идет вам навстречу — и вы имеете дело с этой вещью, с этим лицом. Нужно выявить, если это возможно, что-то чистое, светлое. Хотя с цветком или деревом, идущими вам навстречу, — возможно, сделать это проще, но для этого нужны глаза, чтобы увидеть. Вечность — своего рода пленник этого мира. Её нужно освободить — для этого в душе должно быть что-то воинственное. Идеальным было бы иметь одновременно созерцательную и воинственную душу. Созерцательный воин, если угодно. Это то, кем я хотел бы быть.
(Christian Bobin. Entretien avec Didier Pobel et Bernard Revel, octobre 2014)
— То, что вы любите Юнгера, всё же удивляет. Возможно, из-за его поздних книг... Но «В стальных грозах», например...
— Когда я люблю кого-то, я не обращаю внимания на детали. Я обнимаю его и уношу с собой навсегда. Открываю ему маленькую комнату в красном доме сердца — со всеми его недостатками, юношескими порывами, неточностями, неловкостям, и со всем таким. «В стальных грозах» — это тоже то, что мне нравится. В совсем юном возрасте Юнгер обладал некой храбростью, словно был опьянён. Он написал странную книгу: «Война как внутреннее переживание». Вы должны внимательно услышать название. Это в некотором роде ницшеанская книга, книга, влюблённая в борьбу. С годами его дух смягчился. Я считаю его таким же великим писателем, как Монтень. Монтень XX века. Он обладает теми же достоинствами, что и Монтень. Когда я открываю одну из его книг — я имею в виду, в частности, парижские дневники, — когда он находится в оккупированном Париже, когда его мысли блуждают, как это всегда бывало, — он проявляет ту же глубокую, очень человеческую внимательность к материальному, к людям, к облакам, к книгам. Он — наименее милитаристский солдат из всех, кого я знаю. И он самый дружественный человек по отношению к хрупкой жизни. Когда он впервые увидел женщину с жёлтой звездой на парижской улице — отдал ей воинское приветствие (salut militaire). То приветствие, что отдаётся лишь победителям, он инстинктивно отдал мученикам. Его «На мраморных утёсах» — пожалуй, самый радикальный антигитлеровский, антитоталитарный роман. Он едва не стоил ему жизни. Он человек, который если и пьян — то лишь от грёз, а не от крови. Он замечательный человек, очень хорошая компания. Поверьте мне, потому что я чувствую себя спокойно (фр. en paix — букв. с миром). Разве только если подумаю, что ткань жизни — это война, но не та война, которая ведётся в Сирии. Ткань жизни — противостояние. Можно сказать, что это мирная война. Это непрекращающееся противо-стояние. Что-то или кто-то идет вам навстречу — и вы имеете дело с этой вещью, с этим лицом. Нужно выявить, если это возможно, что-то чистое, светлое. Хотя с цветком или деревом, идущими вам навстречу, — возможно, сделать это проще, но для этого нужны глаза, чтобы увидеть. Вечность — своего рода пленник этого мира. Её нужно освободить — для этого в душе должно быть что-то воинственное. Идеальным было бы иметь одновременно созерцательную и воинственную душу. Созерцательный воин, если угодно. Это то, кем я хотел бы быть.
(Christian Bobin. Entretien avec Didier Pobel et Bernard Revel, octobre 2014)
Спи, спи, душа, ты выстрадала много,
Твой ангел, отлетев, поверг тебя в смятенье.
Спи, спи, душа, доколе пробужденья
Ты не получишь, как бессмертия, от Бога.
Спи, сердце, миги счастия уплыли,
Не стоит обрекать себя на муки.
Усните, арф тоскующие звуки.
Уснем и мы, продолжив сон в могиле.
Так странник, ищущий желанного покоя,
Пригубив с трепетом отравленный напиток,
В страданиях глаза свои закроет.
И мне не избежать жестоких пыток,
Когда к источнику прильну любви и боли.
И вот жду смерти с легкою улыбкой.
О сердце бедное мое! Оно все стонет.
(Juliusz Słowacki)
Пер. Роза Алампиева
Иллюстрация: George Frederic Watts. Sic Transit, 1892
Твой ангел, отлетев, поверг тебя в смятенье.
Спи, спи, душа, доколе пробужденья
Ты не получишь, как бессмертия, от Бога.
Спи, сердце, миги счастия уплыли,
Не стоит обрекать себя на муки.
Усните, арф тоскующие звуки.
Уснем и мы, продолжив сон в могиле.
Так странник, ищущий желанного покоя,
Пригубив с трепетом отравленный напиток,
В страданиях глаза свои закроет.
И мне не избежать жестоких пыток,
Когда к источнику прильну любви и боли.
И вот жду смерти с легкою улыбкой.
О сердце бедное мое! Оно все стонет.
(Juliusz Słowacki)
Пер. Роза Алампиева
Иллюстрация: George Frederic Watts. Sic Transit, 1892
Человек не может не быть эгоистом, не думать, не помнить, не заботиться о себе. А между тем благо человека возможно только тогда, когда он направляет свою деятельность вне себя, на благо ближнего. Как быть? Одно средство: сделать заботу о себе такою, чтобы она направлялась вне себя, на благо ближнего. Сделать это можно тем, чтобы заботиться о себе, о своей душе и для этого исполнять волю Бога. Воля Бога же в том, чтобы любить ближнего, делать добро ему.
(Лев Толстой. Дневник / 20 февраля 1903)
Нам были даны четыре наставления: ты не станешь верующим (мумин) до тех пор, пока не возлюбишь Посланника, да благословит его Аллах и приветствует, больше своей семьи и всего человечества. Ты не станешь правоверным, пока не захочешь для своих братьев того же, что хочешь для себя. Если ты веришь в Аллаха и Судный день, ты будешь относиться к своему ближнему доброжелательно, и если ты веришь в Аллаха и Судный день, ты будешь оказывать гостеприимство своему гостю.
(Abdalqadir as-Sufi. The Book of ‘Amal / November, 2007)
(Лев Толстой. Дневник / 20 февраля 1903)
Нам были даны четыре наставления: ты не станешь верующим (мумин) до тех пор, пока не возлюбишь Посланника, да благословит его Аллах и приветствует, больше своей семьи и всего человечества. Ты не станешь правоверным, пока не захочешь для своих братьев того же, что хочешь для себя. Если ты веришь в Аллаха и Судный день, ты будешь относиться к своему ближнему доброжелательно, и если ты веришь в Аллаха и Судный день, ты будешь оказывать гостеприимство своему гостю.
(Abdalqadir as-Sufi. The Book of ‘Amal / November, 2007)
Снимок, не попавший в проявитель,
сделанный рассеянным прохожим;
мы не знаем, что там, мы не видим,
дальнюю границу не тревожим.
Кто же мы — летающие вздохи
или вздохов моментальный снимок?
Птицы, подбирающие крохи
между сквозняков необъяснимых?
Ящерица, та, что на припёке,
поднимает мизерное веко.
Видит восходящие потоки,
принимает их за человека.
(Михаил Айзенберг)
Иллюстрация: Giovanna Garzoni. Still Life with Apple and Lizard, 17th century
сделанный рассеянным прохожим;
мы не знаем, что там, мы не видим,
дальнюю границу не тревожим.
Кто же мы — летающие вздохи
или вздохов моментальный снимок?
Птицы, подбирающие крохи
между сквозняков необъяснимых?
Ящерица, та, что на припёке,
поднимает мизерное веко.
Видит восходящие потоки,
принимает их за человека.
(Михаил Айзенберг)
Иллюстрация: Giovanna Garzoni. Still Life with Apple and Lizard, 17th century
Быть нетерпеливым означает никогда не жить по-настоящему, а всегда пребывать в будущем, в том, что произойдет, но чего еще нет. Разве нетерпеливые люди не напоминают призраков, которые никогда не находятся здесь, в данном месте, и сейчас, в данном мгновении, но высовывают головы из жизни, как те странники, что якобы, оказавшись на краю света, выглянули за горизонт. Что они там увидели? Что может узреть нетерпеливый?
(Olga Tokarczuk. Księgi Jakubowe)
(Olga Tokarczuk. Księgi Jakubowe)
ТЕМ, КТО ХОЧЕТ СПОКОЙНО ЖИТЬ
Я тоже мог бы носить манжеты,
Давиться завтраком несъедобным,
Так одеваться, как все одеты,
И стать подобным себе подобным.
Я мог бы тащиться туда и обратно
В метро под шелест газетных событий
И чувствовать, как проступают пятна
На сердце — серые, словно Сити.
Я мог бы иметь фунтов десять в неделю!
(Richard Aldington)
Пер. Нора Галь
Я тоже мог бы носить манжеты,
Давиться завтраком несъедобным,
Так одеваться, как все одеты,
И стать подобным себе подобным.
Я мог бы тащиться туда и обратно
В метро под шелест газетных событий
И чувствовать, как проступают пятна
На сердце — серые, словно Сити.
Я мог бы иметь фунтов десять в неделю!
(Richard Aldington)
Пер. Нора Галь
Хождение по улице не казалось мне пустым занятием. Во время ходьбы удивительно хорошо мечталось и всё, всё было родное. Я знал вывески, камни домов, витрины магазинов. Я их знал особенно, только для себя и был уверен, что вижу в них главное, таинственное, то, что мы, взрослые, называем сущностью вещей. Все мне крепко ложилось на душу.
(Исаак Бабель. Детство. У бабушки)
Его страсть и призвание в том, чтобы слиться с толпой. Совершенный фланёр, ненасытный наблюдатель испытывает огромное наслаждение, смешиваясь и сживаясь с людской массой, ее суетой, движением, летучей изменчивостью и бесконечностью. Жить вне дома и при этом чувствовать себя дома повсюду, видеть мир, быть в самой его гуще и остаться от него скрытым — вот некоторые из радостей этих независимых, страстных и самобытных натур, которые наш язык бессилен исчерпывающе описать.
И вот так он ходит, спешит, ищет. Чего же он ищет? Человек, которого я описал, одаренный живым воображением, одиночка, без устали странствующий по великой человеческой пустыне, бесспорно преследует цель более высокую, нежели та, к которой влеком праздный гуляка, и более значительную, чем быстротечное удовольствие минутного впечатления. Он ищет нечто, что мы позволим себе назвать духом современности, ибо нет слова, которое лучше выразило бы нашу мысль. Он стремится выделить в изменчивой моде скрытую в ней поэзию, старается извлечь из преходящего элементы вечного.
(Charles Baudelaire. Le peintre de la vie moderne)
(Исаак Бабель. Детство. У бабушки)
Его страсть и призвание в том, чтобы слиться с толпой. Совершенный фланёр, ненасытный наблюдатель испытывает огромное наслаждение, смешиваясь и сживаясь с людской массой, ее суетой, движением, летучей изменчивостью и бесконечностью. Жить вне дома и при этом чувствовать себя дома повсюду, видеть мир, быть в самой его гуще и остаться от него скрытым — вот некоторые из радостей этих независимых, страстных и самобытных натур, которые наш язык бессилен исчерпывающе описать.
И вот так он ходит, спешит, ищет. Чего же он ищет? Человек, которого я описал, одаренный живым воображением, одиночка, без устали странствующий по великой человеческой пустыне, бесспорно преследует цель более высокую, нежели та, к которой влеком праздный гуляка, и более значительную, чем быстротечное удовольствие минутного впечатления. Он ищет нечто, что мы позволим себе назвать духом современности, ибо нет слова, которое лучше выразило бы нашу мысль. Он стремится выделить в изменчивой моде скрытую в ней поэзию, старается извлечь из преходящего элементы вечного.
(Charles Baudelaire. Le peintre de la vie moderne)
ПОЭМА ДОЖДЯ
Еще остекленевшее дыханье, колючeе, как угольный рисунок, еще не отрешенный от холста, тебе напомнит привкус хлорофилла, прозрачного в безлиственном лесу, где мир двоит в присутствии дождя и бережною кровью отраженья, процеженного отсветами солнца, опутывает воздух и хранит.
Попробуй отказать ему в величье – в промозглой мордочке мышиная догадка: он душу может видеть в перспективе, сжимать ее, чтоб теснота звала к движению. И это ль не попытка у времени отнять неотнимаемое?
Неукротимое нельзя представить хрупким, но хрящ минуты тонок и бесследен – ее нельзя вдоль пальца провести. Ее лишь можно обрести как вечность, способную к земному воскресенью, назвать собой и выпустить из pук.
Тогда и приближается возможность немного задержать свое дыхание, явившееся в образе дождя.
Рулоны дня – как легкая повязка на капле дождевой. Вся эта прелесть собой напоминает заточенье, но это только видимая связь.
Как будто сопряженные движенья расторгнуты в безмолвном поединке: отбрасывают тени не предметы, а мысли, извлеченные на свет.
Так снег умеет пить наискосок свободу взгляда. Не передать огнем и воздухом не заучить его побег в уклончивую тьму.
Так в час рассвета белая стена меж окон беззаботна и прозрачна.
Нельзя лишь только правдою назвать свой грех пред временем и этим искупить вину пред ним.
(Иван Жданов)
Иллюстрация: polina washington
Еще остекленевшее дыханье, колючeе, как угольный рисунок, еще не отрешенный от холста, тебе напомнит привкус хлорофилла, прозрачного в безлиственном лесу, где мир двоит в присутствии дождя и бережною кровью отраженья, процеженного отсветами солнца, опутывает воздух и хранит.
Попробуй отказать ему в величье – в промозглой мордочке мышиная догадка: он душу может видеть в перспективе, сжимать ее, чтоб теснота звала к движению. И это ль не попытка у времени отнять неотнимаемое?
Неукротимое нельзя представить хрупким, но хрящ минуты тонок и бесследен – ее нельзя вдоль пальца провести. Ее лишь можно обрести как вечность, способную к земному воскресенью, назвать собой и выпустить из pук.
Тогда и приближается возможность немного задержать свое дыхание, явившееся в образе дождя.
Рулоны дня – как легкая повязка на капле дождевой. Вся эта прелесть собой напоминает заточенье, но это только видимая связь.
Как будто сопряженные движенья расторгнуты в безмолвном поединке: отбрасывают тени не предметы, а мысли, извлеченные на свет.
Так снег умеет пить наискосок свободу взгляда. Не передать огнем и воздухом не заучить его побег в уклончивую тьму.
Так в час рассвета белая стена меж окон беззаботна и прозрачна.
Нельзя лишь только правдою назвать свой грех пред временем и этим искупить вину пред ним.
(Иван Жданов)
Иллюстрация: polina washington
Ещё труднее, чем оказывать этой эпохе сопротивление, — вообще не заниматься ею. Там, где она в состоянии нас затронуть, там мы всё ещё связаны с ней. Это наказание за наш интеллект и знак того, что порочность засела и в нас. Целомудрие, к которому мы стремимся, является, быть может, лишь тоской по нездешнему (sehnsucht). Это знаменует, что нас вовлекли в погибель.
(Hugo Ball. Die Flucht aus der Zeit / 28.II.1919)
(Hugo Ball. Die Flucht aus der Zeit / 28.II.1919)
Возрождение — это появление человека, который стоит один на один с миром и готов на своих плечах нести всю тяжесть риска и ответственности, — а платит он кусками своего мяса и души. Если вы помните, Петрарка когда-то отправился на поиски так называемого сказочного города или острова под названием Туле. Он его не нашел и, когда вернулся, сказал интересную вещь: Туле я не нашел, но всю оставшуюся мне жизнь и время я употреблю на то, чтобы познать самого себя.
(Мераб Мамардашвили. Психологическая топология пути)
(Мераб Мамардашвили. Психологическая топология пути)
МОРСКОЙ БРИЗ
Печальна плоть, увы, и книги надоели.
Бежать, бежать! туда, где птицы опьянели
От пены и небес, от пены в небесах!
Ни старые сады в сверкающих зрачках
Уже не сдержат дух, взалкавший океана,
Ни милой лампы круг – о ночи! – свет, желанный
Рабочей белизне нетронутых листов,
Ни молодая мать с младенцем у сосцов.
Уеду! Пироскаф, гонец твоей свободы,
Отчаливает в даль неслыханной природы.
И, множеством надежд разбитая Тоска,
Ты веришь все еще в последний взмах платка!
А мачты, может быть, взыскующие бури, –
С тех самых кораблей, потерянных в лазури
Без мачт, без мачт, без всех блаженных островов...
Но сердце, вслушайся в напевы моряков!
(Stéphane Mallarmé)
Пер. Ольга Седакова
Печальна плоть, увы, и книги надоели.
Бежать, бежать! туда, где птицы опьянели
От пены и небес, от пены в небесах!
Ни старые сады в сверкающих зрачках
Уже не сдержат дух, взалкавший океана,
Ни милой лампы круг – о ночи! – свет, желанный
Рабочей белизне нетронутых листов,
Ни молодая мать с младенцем у сосцов.
Уеду! Пироскаф, гонец твоей свободы,
Отчаливает в даль неслыханной природы.
И, множеством надежд разбитая Тоска,
Ты веришь все еще в последний взмах платка!
А мачты, может быть, взыскующие бури, –
С тех самых кораблей, потерянных в лазури
Без мачт, без мачт, без всех блаженных островов...
Но сердце, вслушайся в напевы моряков!
(Stéphane Mallarmé)
Пер. Ольга Седакова